Дом- Двор - Улица - Село
Людмила Польшикова, Рабочие материалы к докладу "Координаты пространства насилия в устных свидетельствах второй чеченской кампании" для международной конференции Chechnya – Rationales of Violence and War Experience (Paris, 22-23 octobre 2012)
Традиционно оппозиция "принадлежащий к своему миру" – "принадлежащий к чужому миру" является вариантом противопоставления "живой — мертвый". Респонденты постоянно указывают на тотальность и неизбежность агрессии со стороны «чужого» — т. е. «мертвого», несущего смерть.
Принято считать, что в архетипической модели мира - деление на "свое" и "чужое" остается одной из важнейших операцией в процессе его осмысления человеком. Ситуация войны обостряет это деление. В «своем пространстве» безусловно находятся такие объекты, как «дом» и «двор», которые подверглись другой трансформации в сознании людей, переживших насилие. Они остаются «своими», но больше не являются зоной безопасности. Респонденты, говоря о доме, указывают свою связь с традицией, на то, что они хранят эту традицию память и учитывают ее: «Как так: бросать очаги, уезжать? Как это мужчина может оставить дом и уехать?» (МД-2000).

Дом — это очаг, мужчина должен беречь дом, который остается в сознании респондентов основой семьи и символом продолжения рода. «В первую войну дом разбомбили, без кола, без двора остались. <Сыновья> говорили: "Как мы будем жениться, куда я приведу? Мама, как только эта заваруха кончится, мы обязательно женимся» (ЗА-2000).

И в то же время дом и двор (домовладение) стали первым объектами насилия со стороны «чужого» пространства: «Что они делали: вламывались в дома, во дворы, через заборы, если не открыли им. Выносили все, что им угодно, что им понравится, все вывозилось: аппаратура, одежда, золото, деньги» (ТШ 2001); «Они (десант) по домам рассосались, у меня — сорок, у нее двадцать, у кого — шестьдесят человек. Они все место заняли, они не по очереди ходили, они были в каждом дворе и помногу» (ЛН 2001); «Они вошли в дом и начали везде шарить, где попало, разбежались по всему дому, по двору» (АЧ-2001).

В «своем мире» однозначно находится «улица». Она соединяет другие дома и дворы и образует «свою общность» - село. «У нас улиц нет, у нас село небольшое. Мы берем воду с одного крана, кран прямо у нее во дворе. И видимся мы с ней в день три, четыре, пять раз, потому что все село с ее двора воду берет. И там люди, соседи живут как одна семья» (ЛН 2001).

"Цоци-Юрт. Точно не могу сказать, но очень большое село. Наш дом как зайдешь в село, и 21. Дома стоят в две линии. Улица длинная, почти 3 километра. Дома так стоят, а тут участки. И тут еще дома. И они прямо поехали в сторону тракторной бригады, в сторону блок-поста. В селе разворачиваться, переворачиваться им негде. Нет места больше. Только на блок-пост" (ЭМ 2002).

Действия, которые указывают на сохранение «своего пространства», имеют символический характер: «Когда вторая война началась, дом разбомбили, полностью дотла сожгли со всем имуществом. Я спасла оттуда только детские вещи» (МА 2001). Дом разрушили, но я спасла вещи, для того чтобы жили дети.

Это же символическое значение переносится на все координаты «своего» пространства: дом- двор - улица - село - соседи живут как одна семья. Подчеркнем эту мысль цитатой из одного интервью, где заявители рассказывают о женщине, помогающей роженицам в условиях войны: «У нас в селе работает акушерка, которая нам всегда помогает... Ночью нельзя же ехать, комендантский час же. А где же рожать? На улице, что ли? Она ночью помогала. А в Шалях же, в родильное отделение отведешь, там 1500-2000 надо, чтоб рожать одного ребенка» (МИ 2003). Неосознанно респондент заявляет о том, что даже когда нет возможностей (финансовых), нет условий (больницы) или просто нельзя (комендантский час), в «своем мире» находится «свой человек», который «нам всегда помогает».
В данной публикации использовались интервью 2000-2003 годов. Персональные данные заявителей не названы, в скобках указываются инициалы и год интервью. Например, МИ-2001.


В качестве обложки используется фотография Д. Белякова