2 сентября 2002 года. После обеда в три часа дня я находился во дворе, и сын со мной рядом находился. Нас никуда не пускали, село было окружено. Даже со двора нельзя было нам. Мы находились дома как ни в чем не виновные, нигде не замешанные. Я его держал около себя - единственный сын у меня остался. Потом остановилось 2 БТР и «УАЗик». Ну, я, правда, пожилой человек ворота открыл, вернее, калитку. Смотрел, ну, остановились они. Пытался номера БТР запомнить, но они замазаны были. И на «УАЗиках» - тоже. Я вышел, потом я увидел, что номеров нет, закрыл и вошел во двор. В это время человек 12, то ли 13 прямо толкнули калитку и кричат: «На землю!» Но я на землю не лег. Я им говорю: «В чем дело, в чем мы провинились? Вы можете объяснить?» А они кричат: «На землю». Но я не стал лечь. Потом меня взяли и поставили к стенке во дворе. А сын-то в доме был. Как раз со мной мы что-то делали, он вошел в комнату у себя. Ворота одни, у него дом и у меня дом. У сына семья, жены дома не было. Две дочери было. Одной 7, а другой 5 годиков. Спрашивают: «Кто во дворе из мужчин?» Я ответил, что я и сын. Они сразу ворвались в дом, вытащили его.

Дома у нас не отдельно [рисует схематично на листе бумаги]. Ворота - посередине, а дом как половинки. Метров 10 только расстояние. Вот дверь - вот ворота, здесь дом трехкомнатный сына и здесь трехкомнатный мой дом. Вот они его вытащили, проволокли и положили на землю. А у моего сына в карманах был паспорт. Вытащили паспорт и заявили, что забираем только мужчин. Друг другу говорили. Я так хотел, чтобы по рации их позывной услышать, но не смог. Но, скорее всего, это были ГРУ-шники. После того четыре раза к нам люди заходили, солдаты нормально проверяют. 3–го, 4–го, 5-го [сентября] заходили. У всех [в селе] они были по 4 – 5 раз.

Двое [федералов] забрали сына, а трое или четверо зашли в дом ко мне, в комнату. Итак, зашли они, ну жена стояла здесь и говорит: «Разувайтесь!» Она за дверью была, они толкнули ее. Она плакала. Ничего не могла. Все высыпали из шкафа. Перевернули все. Я пытался выяснить, в чем же дело. Меня поставили к стенке. Оборачивался и спрашивал у них. Один направил на меня «Стечкин», у всех «Стечкины», как я видел, и только у двоих, которые у ворот стояли, у них были автоматы. У всех остальных – «Стечкины», и в новой одежде они были, в камуфляжной форме. И все здоровые ребята были, все как один - в масках. Оглядываться мне не давали, но я оглянулся. Говорю: «Ребята, вы можете объяснить, он ни в чем не виноват, никуда не ходит, возле меня все время. Я больной человек».

Один с рацией был и кричит им: «Уходим». Ушли. Забрали Салаха и сказали нам, чтобы со двора мы ни шагу не делали. Я не видел, куда они поехали, но на окраине села у нас тракторная бригада [рисует схему села]. Там у нас находится блокпост. Дорога идет с Мескер-Юрта. Вот, здесь прямо окраина села. Здесь стоит мукомольная мельница, вот здесь тракторная бригада. Там раньше тракторы ремонтировали. Они вот это вот село. Дома. Точно не могу сказать, но очень большое село. Дома стоят в две линии. Дорога [улица Шоссейная] - длинная, почти 3 километра. Дома так стоят, а тут участки. И тут еще дома. И они прямо поехали в сторону тракторной бригады, в сторону блокпоста. После этого нас в этот день не выпускали. В селе разворачиваться, переворачиваться им негде. Нет места больше. Только через блокпост. В тот день нас туда не пустили. 2 сентября забрали моего сына и еще двоих. Троих человек взяли. А третьего числа мы поехали. Я, жена, все мы поехали.

3 сентября [2002 года] массовое задержание было. Многих забирали. 3-го числа мы приехали на блокпост. Там почти все село собралось. У многих детей забрали. Если я не ошибаюсь, то некоторые говорили, что примерно 400 человек. Но очень много. Они создали себе на мукомольной фильтропункт. Это территория и мукомольные здания. И задержанные во дворе лежат. Некоторых, где пшеницу хранят, в амбаре. Загнали туда и закрыли. Остальных на землю лицом положили. Людей там много было.

Мы вызвали генерала, их главнокомандующего. Мы послали по рации с блокпоста человека, солдата с рацией. Мы их знали, потому что эти же солдаты всегда у нас на блокпостах стоят. Там были знакомые ребята. Я говорил им, что вот село, мы хотим видеть генерала, мы хотим говорить с ним. Ну, в один день генерал к нам вышел. Я ему говорю, что как раз я и еще три человека, родители. Мы подошли к нему и спросили, как его величать? Он ответил: «Называйте меня Алексеем». Раз, Алексей, раз российский генерал. Неудобно нам было его так называть, ну да ладно.

Я его спрашиваю: «Мы хотим узнать, куда забрали наших детей?» Говорю, что мы хотим знать причину. Раз паспортная проверка, значит, они должны были вернуться домой. Еду хотя бы им дать. Моего сына, вообще, босиком забрали. Бежевая футболка и черные брюки и босиком он был. Одеваться они ему не дали. Без головного убора. Он ответил, что ребят они вернут, с ними ничего не случится. Они сказали, что никого не пытают, все с ними нормально и вечером они вернутся.

Он так красиво говорил. Потом ушел. Он такой лет 40-45. Он высокий, симпатичный, можно сказать, мужчина. Генеральская форма у него. Тоже камуфляжная, и звезда. На голове кепка такая же по цвету. Я поблагодарил его. Раз он пообещал отпустить наших детей. Он уехал.

Уже в 8 часов солдаты говорят идти домой, но я ждал почти до 9 часов. Нас не выпускали туда. Около блокпоста метров 20-30 на нашей стороне. Не пускали. И уже начали стрелять в воздух. Мы говорили: «Они должны выпустить наших детей». Они ответили, что они отдыхают уже, работа закончена, и они никого сегодня не отпустят. Только завтра.

4 сентября [2002 года на мукомольной мельнице] мы точно так же ждали, и опять попросили позвонить этому же генералу. Звонили, оказывается, ему некогда. По рации все слышно. Клички мы не услышали. Но говорили так: «Люди требуют генерала». Имени не говорят, ничего. Он занят, он выйдет. И мы почти до вечера ждали, но его не было. Несколько раз связывались с ним. Каждый час женщины подходят и спрашивают.

4-го числа приезжает руководство Чечни. Ахмад Кадыров и кортеж идет за ними. Через село из Курчалоя. Здесь за Курчалоем тоже блокпост. По рации передают с Курчалоя, что с первого передают: «Идет кортеж». С нашего поста отвечают: «Задержать кортеж». [С первого передают]: «Не подчиняются».

Когда я подъехал, мы лично видели, как вся техника, которая на поле была, разъехались и в лес спрятались. Здесь лес. Здесь стояли машины. Большой лес у нас. Поля. Все машины спрятались там. А здесь бугор. И с этой стороны здесь тоже у них солдаты стояли. Здесь около леса и палатки у них были. Очень много палаток. У них было задействовано, они сами говорили, и люди по рации услышали, что было задействовано 600 единиц бронетехники, и 14 тысяч солдат. И танки, и бронетехника. Спрятали эту технику, чтобы начальство не видело. Когда подъехал кортеж, они все разъехались. Спрятали.

Кадыров ехал с сопровождением, с телохранителями. Там же были и начальник Курчалоевского района, и начальник милиции. Много машин было. Они подъехали, там, где мы находились. Они остановились и сказали, чтобы мы не волновались и наших детей сейчас выпустят. Говорили это Ахмад Кадыров и начальник милиции. Кадыров вышел и этот, префект Курчалоевского района - Тарамов. В это же время прилетел Молтенской. С Ханкалы на вертолете. И Молтенской, и Алексей Студеникин.

Они, значит, Молтенской, Студеникин, префект со своей охраной после нескольких часов к нам вышли [и тот генерал Алексей]. Я как раз вот так, как с вами разговариваю, изложил ему все. Просил выпустить наших детей. Я говорил: «Вы давали слово российского генерала, что отпустите наших детей. Как вам не стыдно. Где это слово сейчас?» Он ни слова не сказал. Потом обратился к Ахмаду Кадырову: «Вот этот генерал давал слово освободить наших детей. Он объяснил нам, что он не трогает наших детей. Мы ждали их вчера и позавчера, а он их не выпустил. Если дети наши виновные, то просить моего сына я бы не стал. Остались у них одни невиновные, виновных они вчера отпустили». Так я и сказал ему.

Мы же в одном селе живем. Кто виновный, кто нет, мы знаем. Кто воюет, а кто нет. Кто с оружием ходит. Эти же солдаты знают их даже лучше, чем мы. Но, конечно, они битые были на своей машине их домой отвез. Я отвозил таких людей, у которых рука насквозь была пробита. Военные на стол кладут руку и… Током битые люди. Один провод к уху, другой к губе. Сильные очень кровоизлияния получали люди. И через ухо у них текло.

Я им полностью рассказал, как наших детей забрали. Сам лично на машине их развозил, у меня машина была, и я их возил. Я привязывал материал с двух сторон, только у меня там была машина. Я возил, а женщины в обморок падали, всем плохо, я их тогда в больницу на помощь отвозил. В течение 7 дней я там находился.

Чтобы этих битых картеж не видел, они убрали их. Они поэтому и хотели остановить кортеж, чтобы те не видели, чем они занимаются. Рядом стоит Молтенской и генерал Алексей. И он сказал, что полшестого ваших детей отпустят. Это Ахмад Кадыров сказал: «Вы можете не ждать тут, а только два – три человека с главой администрации подойдут сюда, и мы выпустим детей». После этого они уехали, но нам никого не вернули.

5 сентября 2002 года нам пообещали, что вечером отпустят, но потом представитель вышел и сказал, что работы закончились и отпустят их завтра. Мы утром рано 6 сентября приехали, а почти вся техника уже уехала. Вся техника, большая масса которой была спрятана в лесу, и палатки, почти все исчезло. Все уехали и наших детей увезли с собой. Обещание не выполнили. Наших детей так с концами и задержали.

С этого дня мы то в Курчалое, то в Грозном, ищем, но нет следа. В один день забрали наших детей, 8 человек. Мы от [имени] восьми человек, все [близкие и родные] - от и до - писали заявления. И в общий сход нашего села обращения тоже отдали мы. И прокурору республики, и военному прокурору на Ханкале, и прокурору Курчалоевского района. Всех нас допрашивали, и абсолютно всем написали, что никаких изменений нет. До сих пор мы не знаем, забрали ли они что-нибудь [из вещей]. Как залезли, мы каждый день находимся то в Курчалое, то в Шалях, то в Гудермесе, а то и в Чернокозово, все ищем, хоть какую-нибудь зацепку. Без результата.

Кто вернулся, рассказывали, что когда они лежали лицом к полу, они слышали, как один солдат говорил другому: «Сейчас мы будем закапывать этих людей». Вот здесь мукомольная. А здесь тракторная бригада, вот здесь работал экскаватор. Он копал яму. Но нас не допустили до этой ямы, потому что без минеров мы туда не можем идти, нужен минер. Мы тут находили их палатки, но никуда доступ не имеем. Мы несколько раз просили минера из Курчалоя. Мы хотели посмотреть: может, их убили, может быть, их закопали. Мы хотим, чтобы хотя бы могила человека была, а не без вести пропали.

Интервью: 10 октября 2002 года, Назрань